Жизнь

«Заиграла траурная музыка и завуч скомандовала: На колени!» Москвичи вспоминают смерть и похороны Сталина

09.03.2018 Москва 24/7 222 https://mos247.ru/13223/
photochronograph.ru | Похороны И.В.Сталина

Во всей весенней праздничной суматохе совсем позабылась и ушла на задворки очень важная дата для нашей страны. 9 марта исполняется 65 лет со дня похорон Иосифа Сталина. Кто-то скажет «Зачем вспоминать этот ужас в такие солнечные и радостные дни?» Непременно надо. А сейчас - особенно. Сталин по своей сути явление удивительное. Он умер, но остался жив. И сколько еще лет он продолжит плотно сидеть в сознании нашего народа, сказать трудно.

В 1953 году Сталин унес за собою вслед тысячи жизней. Напоследок он все-таки потребовал больше жертв. Ему не хватило миллионов расстрелянных и сгубленных в лагерях и расстрелянных. В день похорон вождя на улицах Москвы произошла давка. Люди со всех концов города стремились в последний раз увидеть лицо «отца нации». По разным данным, в толпе по дороге к Колонному залу, где стоял гроб Сталина, погибло от нескольких сотен до нескольких тысяч человек. Никаких официальных данных о жертвах до сих пор нет.

По словам свидетелей, раздавленные тела из толпы сразу отправлялись в грузовики. Затем их вывозили за город и хоронили в общей могиле. Раненные тоже не выживали - их либо окончательно затаптывали обезумевшие москвичи, либо они истекали кровью и становились еще один трупом среди общей горы.

Почему-то мы упорно не хотим помнить такие события. Нам хочется, чтобы история России была полна лишь громких победам и достижений в духе «вопреки внешнему врагу». Но есть те, кто помогает не забывать собственные промахи и нелицеприятные страницы прошлого. Уже несколько лет на просторах Интернета живет сайт 05/03/53. Его авторы собрали свидетельства десятков людей, которые стали очевидцами похорон «бессмертного вождя». Рассказы современников тех событий призваны не осуждать, а «ближе рассмотреть социально-психологическую конструкцию человека, живущего в условиях тоталитаризма». Реакции людей были разными: от истерик и нервных приступов до кротких улыбок и откровенного смеха. Обо всем этом в воспоминаниях непосредственных участников событий 9 марта 1953 года.

Элла Владимировна Венгерова (р. 1936), переводчик:

Мы идем по Рождественскому бульвару к Трубной площади и вдруг слышим шум. Странный. Я такого никогда не слыхала. И вдруг весь бульвар заполнился черной человеческой массой, и она катится прямо на нас. Очень быстро. И от нее не убежать. Но она по бульвару, а я от нее не вперед, а налево, через ограду, ограда низкая, но улица тоже вся запружена толпой, и меня вдавило в какую-то подворотню, а масса прокатилась вперед, оставляя за собой какие-то темные кучки, человеческие останки. Наверное. Но я не успела рассмотреть, потому что какую-то женщину тоже вдавило в подворотню, и она упала и лежит. Пожилая, полная женщина лежит прямо рядом. И ее надо в скорую или в больницу. А я помню, что на углу Рождественского и Петровского бульваров есть аптека, но как ее туда дотащить? Толпа еще не схлынула, но поредела. И смотрю, рядом стоит какой-то парень. Лица я сейчас не помню, а помню зеленые глаза, и что звали его Женей, и был он милиционер. Мы с ним переглянулись, схватили эту женщину под мышки и потащили. И пока мы ее тащили, у меня в голове вертелась такая мысль: если Сталин был человек хороший, то почему его смерть вызвала это безумие? Так не может быть.

Сергей Алексеевич Ларьков (1939-2014), историк:

Все происходило один к одному, как в фильме Евгения Евтушенко «Похороны Сталина». Ряд домов, спуск, скользкие трамвайные линии… С одной стороны решетка — перед ней стоят очень плотно грузовики. Мы каким-то образом пробрались к ним. Изрядно помятых, нас из толпы выдернули солдаты. Я помню крики, вопли, стоны… Упасть, не удержаться на ногах — это смерть. Когда мы вернулись домой с сестрой, мать уже знала о давке — слухи распространялись молниеносно. Мать бросилась рыдать, а потом на сестру, чуть ли не с кулаками. А через несколько дней стали ходить слухи, что были открыты люки Неглинки, и люди падали туда. Еще говорили, что мальчишки из центра водили кого-то по крышам и чердакам, и так многие добирались до Колонного зала. А потом цифры назывались невообразимые — то ли сто человек погибло, то ли двести, то ли несколько тысяч.

Татьяна Николаевна Вирта (р. 1930), переводчик:

День 5 марта, когда умер Сталин, мне никогда не забыть, потому что это день рождения моей мамы. <…> Я пришла с рыданиями домой, а тут день рождения мамы, и папа ей принес какие-то цветы. А я рыдаю. И папа мне говорит: чего ты рыдаешь? А я: ну папа, как же, умер Иосиф Виссарионович! А он мне: что ты рыдаешь, когда умер злодей? Я просто опешила. Ведь только что я читала его «Сталинградскую битву» [сценарий киноэпопеи], где Сталин — такой великий стратег и мудрый руководитель. И говорю: папа, что ты говоришь! А он: я тебе говорю, он еще за свои злодейства расплатится! И тут я поняла, что папа всю жизнь вот так… двойной игрой занимался. <…>

А где-то там, в гуще столпотворения, в этот самый час душилась моя бабушка. Бабушка, мамина мама, обожала вождя народов, и хотя ее собственного сына (моего дядю) забрали, она считала, что Сталин об этом не знал и во всем, что происходит, виноваты злодеи — злодей Берия и злодей Ежов. И она ринулась в эту бучу, мама никак не могла ее дома удержать. Мы жили в Лаврушинском переулке, рядом Болотная площадь, а дальше по мосту надо было идти к Дому Союзов. Напротив Александровского сада, где тогда еще были жилые постройки, бабушку притерло неуправляемым людским потоком к какой-то подворотне, и через проломленную калитку, обдирая одежду и лицо, вдавило во внутренний двор. Это ее и спасло. Задними дворами ей удалось вернуться обратно к Москворецкому мосту, откуда она стала пробиваться домой. Вернулась с расцарапанным в кровь лицом, без единой пуговицы на пальто и в одной калоше. <…>

Наутро стали собирать трупы людей, оставшиеся лежать на московских мостовых, висящие на решетках и заборах, припечатанные к стенам домов. Их свозили к моргам, где началось опознание неузнаваемо обезображенных жертв этого чудовищного жертвоприношения. Цифры, естественно, были строжайшим образом засекречены, однако слухи о произошедшем очень скоро стали проникать в массы. Были семьи, находившие своих родных под номерами, близкими к полутора тысячам. А об остальном можно было только догадываться.

 Юрий Николаевич Афанасьев (1934-2015), историк:

Себя я запомнил уже на улице Горького. Влился в общий поток. Было очень много людей, и поток все ускорялся. А я уже знал, что улица Горького перегорожена самосвалами с песком, причем в нескольких местах. Видимо, инстинкт мною руководил, потому что я всячески сопротивлялся этому потоку. А поток нес уже. Я пытался продвигаться спиной вперед, так мне казалось безопаснее. И все мне хотелось держаться поближе к домам. Думаю, это меня и спасло — в отличие от многих, кого толпа, набирая скорость, несла прямо на грузовики.

Юрий Антонович Борко (р. 1929), экономист, политолог:

Я позвонил моей подруге-однокурснице Гале и услышал взволнованный голос: Толя, ее старший брат, еще днем ушел к Колонному залу, он до сих пор не вернулся, и она очень встревожена. Я попытался ее успокоить, сказав об огромной очереди, которая движется крайне медленно, и пообещав позвонить утром. Но я умолчал, что уже знал о том, что произошло на Трубной площади. Я был в большой тревоге, но все же надеялся, что Толя, крепкий 30-летний мужчина, прошедший войну, сумеет выбраться из давки.

Теперь я набирал номер телефона. «Толя не вернулся», — сказала Галя. Во мне что-то обрушилось. Это рухнула надежда. И то, что Галя больше ничего не сказала, означало, что она тоже поняла это. «Никуда не уходи, дождись меня, — я старался говорить как можно спокойнее, — я забегу домой переодеться и сразу же к тебе». Было светлое мартовское утро, а мы молча шли по улице, направляясь к ближайшему моргу в Первой градской больнице, расположенной на Ленинском проспекте, как раз напротив Галиного дома. Мы уже издали увидели около морга скопление людей. Их вид не оставлял сомнений в том, что они пришли сюда по той же причине, что и мы. В этом морге Толи не оказалось. Мы нашли его в следующем, не помню, где он находился, и как мы до него добрались. Там тоже были потрясенные и придавленные горем люди, искавшие своих родственников. Сотрудник морга быстро просмотрел список и назвал имя, отчество и фамилию Галиного брата. Патологоанатом сказал, что Толю нашли возле одного из домов на Трубной площади, рядом с низко расположенным окном, закрытым массивной чугунной решеткой. Его с такой силой вдавили в нее, что грудную клетку раздробило на множество частей. <…>

Первые публикации об этой трагедии появились в нашей печати в конце 80-х годов, когда объявленная Михаилом Горбачевым Гласность положила конец диктату главного цензора в стране — Главлита. Каких-либо официальных сообщений о том, сколько человек погибло в тот день на Трубной площади, я не встречал. И было ли такое заявление? Но в двух публикациях я нашел две цифры — более полутора тысяч и около двух тысяч жертв.

Виктор Станиславович Коваль (р. 1947), поэт:

Помню оцепление на улице Жданова перед Рождественским спуском — солдат и грузовики. «А в грузовиках — трупы лежат штабелями», — об этом по секрету сообщали очевидцы. Я, вроде бы, тоже был таким очевидцем, когда мама, отчаявшись прорваться к Колонному залу сквозь оцепление, решила спрятаться вместе со мной в одном из грузовиков — в кузове, под брезентом. Фронтовичка-мама думала: «Авось солдатики куда-нибудь вывезут». Но, приподняв брезент, увидела штабеля. Это зрелище ее отрезвило. Мы вернулись домой. Благо дом был рядом. «Конечно, это было какое-то наваждение», — впоследствии говорила мама.

Павел Вольфович Мень (р. 1938), издатель:

Алик, брат мой [в будущем священник Александр Мень] — с ребятами пошли посмотреть, просто из любопытства. И дойдя до Трубной площади — их было четверо ребят — они поняли, что началась мясорубка. Там же творилось что-то страшное! Толкучка была такая, что они почувствовали, что это уже угрожает жизни. Они бросились к пожарным лестницам, залезли на крышу, и по крышам им удалось уйти с площади. Только так было возможно спастись. <…> В нашем классе, в 7-м, учился мальчик, Олег Пономарев, а у него была знакомая девушка — ясное дело: какая-то любовь. Я ее не знал — мальчики и девочки учились отдельно тогда, и она была из другой школы. И вот ее затоптали тогда в толпе. Как раз на Трубной площади затоптали насмерть — был кошмар. Олег ужасно тосковал К сожалению, имени ее я не помню. В нашем классе потом обсуждали эту давку, как это все было: машины, автобусы, люди, одни на других напирали, и как девушка погибла.

Владимир Владимирович Сперантов (р. 1932), физик:

Обратно заслонов не было, и как-то мы вылезли в районе Покровки и потом вышли на Садовое кольцо опять же, там была тьма народу, но, конечно, самый страх, как мы поняли, — Сретенский бульвар, Рождественский бульвар и крутой спуск к Трубной. И вот там-то… ну, толпа несет, туда-сюда, лошади — некоторые погибли просто от копыт, случайно. Лошадь испугалась, дернулась, и кого-то просто долбануло по голове копытом… подковой… Это стало известно потом. В тот день некоторые пошли — и не вернулись. У нас был такой профессор Вениамин Львович Грановский, читал физику. Дочка его, Ольга Грановская, пошла и не пришла. Попала на Трубную и там погибла. Мы узнали об этом через несколько дней. Очевидно, погибших хоронили, как-то это было организовано…

Ирина Владимировна Высочина (р. 1932), биохимик:

О смерти Сталина я узнала по радио. Я сожгла себе волосы: потому что в этот момент я собиралась идти в университет, делала щипцами завивку и замерла. В день, когда объявили о смерти, нас собрали в университете, в старом здании на Моховой, в актовом зале. Мы должны были рыдать. Там уже ждали все наши профессора. Сергей Евгеньевич Северин, старший брат которого был расстрелян в 1937 или 1938 году, младший его брат Евгений Евгеньевич сидел в лагере, братья жены Сергея Евгеньевича тоже все сидели, он содержал всех племянников своей жены. Он был хорошим актером и много рыдал. В нашей большой аудитории сияли, кажется, только два человека: я и наш сокурсник, Кирилл Жиков, у которого в этот день родилась дочка. Надо сказать, что многие в те дни плакали искренне. Мамина университетская подруга, у которой пересажали всех братьев, говорила, что плакала, потому что было страшно: «А что дальше?»

Алла Клоц (р. 1945), преподаватель английского языка:

Мой день рождения — 5 марта. В школе траурная линейка. Нас построили по классам. <…> Линейку проводила завуч школы. Она рассказала нам, кем был Сталин и как теперь будет без него плохо жить. Многие учителя и ученики плакали. Затем заиграла траурная музыка и завуч зычным голосом скомандовала: «На колени». Почти все с шумом грохнулись на колени. Я — нет.  Я стояла во весь рост совершенно ошеломленная и оцепеневшая. Объявили траур на три дня, и нас отпустили домой. А дальше еще больший кошмар. Отца вызвали в школу к директору. Он вернулся домой в ярости, снял с себя ремень и в первый и последний раз в жизни отлупил меня. Позже пришла мама. Отец рассказал ей, как плохо воспитана их дочь и что из-за меня у него могут быть неприятности. Они посовещались и объявили мне, что отныне мой день рождения не будет праздноваться. И так было до моих 12 лет. <…> А тогда, 5 марта 1953 года, я замолчала на несколько дней и потом еще долго заикалась.

Ирина Ефимовна Медведева (р. 1946), врач:

Мой отец был моряком, работал в торговом флоте. Мать работала на таможне. Мы жили во Владивостоке и некоторые из наших родственников были «проблемными», то есть приходилось скрывать происхождение. <…>
День смерти Сталина я запомнила вот почему. Я уже ходила во 2-й класс женской школы № 1. Когда сообщили по радио, я была дома, в комнате. А мама была на кухне с соседками. Отец был в рейсе. Я когда услашала новость, страшно расстроилась и расплакалась. Это было такое неосознанное рыдание: «Ну как, Сталин умер!» Я вышла на кухню и сказала: «Мамочка, Сталин умер!» А дальше произошло то, что меня сильно потрясло, поэтому, я думаю, этот эпизод так и врезался в память. Я увидела блеск маминой золотой коронки: мама улыбалась, ничего не говоря. Для меня это был настоящий шок. Но никто из соседей ничего не обсуждал, этой темы вообще не касались. Ни одного откровенно опечаленного человека, кроме меня там не было.

Вера Давыдовна Звонарева (р. 1941), библиотекарь:

Когда Сталин умер, мне было 12 лет. Вся наша школа рыдала. Учителя плакали в голос. Больше всего меня удивляло, что плачет большой, сильный и строгий директор. 5 марта от ужаса, со словами «как жить дальше?» умерла моя тетка, которой было всего 43 года. Скорая помощь не приехала — в этот день, видимо, было не до простых смертных. По радио — бесконечная траурная музыка, какая-то дикая непогода с ветром и колючим дождем. Все родственники собрались в теткиной квартире, витает ощущение ужаса, смерти. Слезы, скорбь, какое-то жутко угнетенное состояние. Помню, что меня и младшего двоюродного брата отправили домой. Мы шли по промозглой сумрачной Москве, из репродукторов доносилась траурная музыка, а в доме, из которого мы только что вышли, лежала мертвая тетя. В душе моей острым, тонким, холодным стеклышком царапалась впервые осознанная мной смерть.

Александр Бернардович Кукес (р. 1939), радиожурналист:

Я дома, мать готовит обед. В доме ни скорби, ни радости, как сейчас помню — абсолютное равнодушие. Я долго, уже много лет спустя, никак не мог понять отстраненности мамы, она служила тогда в областном драматическом театре им. Островского. Должно быть в театре помалкивали. И вот мать говорит, чтоб я не мешался под ногами. Хорошо помню эту фразу: «Сходил бы в Колонный зал, посмотрел бы на Сталина». Я и пошел. Попасть в очередь к Колонному залу оказалось непросто. С какими-то пацанами буквально протырился через, как сейчас помню, вереницу военных автомашин, которые перекрывали дворы и переулки. В итоге я оказался на Рождественском бульваре в потоке, идущем вниз к Трубной площади. Поток под названием «толпа». Я не помню ни одного лица рядом, но было точное ощущение, что там впереди — беда: там кричали, плакали, вопили… На Трубную площадь с другой стороны, со стороны Страстного бульвара, напирала такая же толпа, чтобы слиться с нашей и вместе идти по Неглинной улице к Колонному залу. Иногда мне было видно ту толпу. Как я теперь понимаю, никому и в голову уже не приходило: «Я здесь для того, чтобы проститься с товарищем Сталиным», всем просто хотелось жить. Надо было как-то выбираться из этого кошмара, потому что дышать уже было нечем, так нас сдавило. Почему и как я выбрался из толпы, которая кого-то уже размазывала по стенкам домов, я объяснить не могу. Скорее всего, кто-то помог. А до Трубной уже было рукой подать, вот где стоял вой. Не помню ничего кроме этого воя, не помню, как оказался на свободе без единой пуговицы на пальто. По-моему, мама так и не поняла, что там было на похоронах. Потому что в газетах не писали же, по радио не говорили. Она мне даже сначала и не поверила, только много лет спустя, когда все всё узнали, она пришла в ужас.


Расскажите друзьям!



Все события